xyh_polar (xyh_polar) wrote,
xyh_polar
xyh_polar

ПОЛЯРНИК СПЕРАНСКИЙ

Журнал "Советская Арктика", ГУСМП, 1940, №6, с.43-49.
Знатные люди Арктики
ПОЛЯРНИК СПЕРАНСКИЙ
В 1664 г. Виллем де-Фламинг, находясь на северо-востоке от теперешнего мыса Желания, обнаружил область небольших глубин. Чем дальше уходил мореплаватель на северо-восток от Новой земли, тем глубины становились все меньше и меньше. Это и дало повод пытливому де-Фламингу предположить о близости неизвестной, еще не открытой человеком земли, «или по меньшей мере острова».
Действительно, много лет спустя, в 1878 г., был открыт в этом районе остров Уединения.
На этот остров и попал радист Сперанский в 1935 г.
В тот год Герой Советского Союза Сигизмунд Леваневский, первым подав мысль о перелете через Северный полюс из Москвы в Сан-Франциско, сделал попытку осуществить свою дерзновенную идею на практике. На радиостанции острова Уединения Сперанский ловил в эфире работу рации летящего самолета.
Достигнув Баренцова моря, летчики Леваневский, Байдуков и Левченко обнаружили, что масло, находившееся в расходном бачке, запенилось от нагрева и стало выбивать наружу. При самом грубом подсчете утечка масла могла уничтожить все его запасы еще до достижения полюса и привести машину и людей к гибели. Полет, по распоряжению из Москвы, был прекращен.
Только заслышав отбой, Сперанский снял наушники и пошел отдыхать после бессонной ночи.
В 1936 г. Герой Советского Союза Михаил Водопьянов и летчик Махоткин совершили первый воздушный рейс из Москвы на Землю Франца-Иосифа. Зимовавший на острове Уединения радист Сперанский должен был слушать радиостанции летящих самолетов, кроме положенного времени, еще в дополнительные сроки. Рейс самолетов был пионерский. Летчики нащупывали пути к Северному полюсу.
Вылетев с мыса Желания, летчик Махоткин вынужден был вернуться обратно, а рация самолета Водопьянова исчезла в эфире, «не вылезала»  — как говорят радисты.
Напрасно радисты-полярники искали пропавшую рацию, — найти не могли. Ее не было слышно.
[43]
Сперанский не выходил из своей радиорубки. Наушники словно приросли к его голове. Все так привыкли на зимовке видеть Сперанского в наушниках, что без них его лицо становилось незнакомым.
Сперанский забыл о сне. Он вслушивался в эфир. Пропал Герой Советского Союза — бесстрашный Водопьянов. И вдруг, после бессонных суток, Сперанский уловил еле слышную работу рации пропавшего самолета, услышал, как Водопьянов вызывал бухту Тихую. Сперанский дал знать «всем-всем» о своей находке. Водопьянов вскоре связался с бухтой Тихой, Тревога кончилась.
Вскоре, в том же году, на острове Уединения снова наступили большие дни. Была получена телеграмма «Экватор», предлагавшая установить ежечасные наблюдения за погодой и усилить передачу метеосводок. Глухо сообщалось о каком-то перелете. Кто и куда собирался лететь, было неизвестно. Единственный радист на острове—Сперанский— совсем перекочевал к себе в радиорубку. Так же, как капитан в штормовую погоду не покидает своего мостика, не оставлял своей радиорубки и Сперанский. Самолет должен был давать в эфир ежечасно свои позывные и координаты. Но могло случиться и так, что летчикам потребовалось бы сообщить что-нибудь и в неуказанное время. Значит, радионаблюдение надо вести непрерывно, чтобы не прослушать самолета.
Вот стала слышна рация таинственного самолета. Телеграммы следовала без подписей. Это были немые столбики цифр. Сперанский принимал и передавал эту шифрованную корреспонденцию на Диксон, а Диксон отправлял ее в Москву, в штаб перелета. Работа летящей рации стала явственней доноситься до уха Сперанского. И вот совершенно отчетливо и близко Сперанский услышал, как летчики приветствовали зимовщиков станции бухты Тихой на Земле Франца-Иосифа, которую пролетали. Под телеграммой следовали подписи: Чкалов, Байдуков, Беляков.
Это был знаменитый авиапрыжок Москва — Земля Франца-Иосифа — Северная земля — устье Лены — остров Удд (ныне Чкалова).
Тридцать девять бессонных часов находился в своей рубке на почетной полярной вахте радист Сперанский и слушал самолет, как слушают знаменитою солиста, не желая проронить ни звука.
Тридцать девять телеграмм привял он с чкаловского самолета и передал их на Диксон.
Начальник станции на острове Уединения краснознаменец Капитохин поил радиста горячим черным кофе, чтобы подкрепить его силы, не дать человеку заснуть на этой ответственной вахте.
* * *
Кто смолоду не мечтал о далеких заманчивых путешествиях? Чью душу сызмальства не тревожили великолепные романы Майн-Рида и Жюль Верна, героям которых так хотелось подражать?
Радист Сперанский начинал жизнь путешественника в радиорубке советского парохода. Он неоднократно ходил на судах Совторгфлота в дальнее плавание. Повидал многие зарубежные страны.
Как-то предложили Сперанскому принять участие в Лено-Таймырской, экспедиции. Полярный рейс! Попасть из Ленинграда в северные далекие и незнакомые области, в море Лаптевых, где бродят вечные странницы-льдины и летними ночами без отдыха светит яркое солнце, стирая грань между днем и ночью, сбивая с толку людей. Увидеть заветную, еще Ломоносовым воспетую Арктику!
Все это казалось Сперанскому исполнением почти несбыточных мечтаний.
[44]
14 марта 1932 г. Евгений Сперанский выехал из Ленинграда в Москву, заключил договор и направился через Иркутск на Лену. Зимовал впервые в Киренске и с тех пор вот уже семь лет живет на Севере.
Сперанский особого стиля человек. Он мало говорит, но зато много работает.
В 1939 г. в Русскую гавань (где с 1937 г. работал старшим по станции т. Сперанский) пришла телеграмма от начальника Полярного управления Героя Советского Союза Кренкеля. В телеграмме Сперанскому предлагалось заготовить плавник, гравий и песок для строительства ветряка, который должна была привезти новая смена.
Гравий и плавник в Русской гавани заготовить было можно, но песку не было. Пришла весна. Снег стал садиться. Появились проталины. Сперанский обнаружил на морском берегу тонкий слой черного песку. Запросил Москву: годится ли для строительства черный морской песок? Ответ получился утвердительный. Полярники принялись за работу. Обязались заготовить пять кубометров песку. Таскать его приходилось за 300 м от станции. Каждому надо было принести на себе по 125 ведер песку. Носили его в ведрах через ледниковый ручей, пересекавший путь. Брели ледяной водой.
Гальку на тачке возили к станции по досчатому настилу. За плавником ходили на кошку (отлогий берег). Спускали плавник на воду и плотили у самого берега. Часть плавника разыскали в 3 км от Русской гавани, часть заготавливали в 8 км от нее. Надо было отбирать строительный плавник определенного размера, чтобы комель от вершины не разнился более чем на 3 см. Плотить лес да еще в хорошую, ясную, безветренную погоду было удовольствием. Но самым трудным делом оказалась доставка этих плотов к месту назначения.
[45]
На станции не было ни моторных катеров, ни подвесных шлюпочных моторов. Приходилось своими силами буксировать плавник.
Плот плотили обычно из восьми-девяти бревен. На плот становилось два человека с шестами. Два человека тянули его по-бурлацки — бечевой. Семьдесят бревен доставили к зимовке, а тридцать доставить не смогли. И не потому, что устали «тянуть лямку», не потому, что тяжело было ходить бечевой по галечному берегу, безжалостно рвавшему обувь. Обрывистые крутые берега, близ которых заготовили вторую партию плавника, не позволяли ходить здесь бечевой.
Значит приказ выполнен не будет? Строительство ветряка будет сорвано? Люди приедут с Большой земли, понадеявшись на работников станции Русская гавань, а те своего слова не сдержали! Уже собирался Сперанский итти на весельной шлюпке с товарищами буксировать оставшиеся бревна, как вдруг в Русскую гавань зашел бот для освещения маяков. Сперанский к капитану:
Выручите нас! Приплавьте к станции тридцать бревен!
Моряки выполнили его просьбу, прибуксировали бревна. В благодарность за это полярники натопили для моряков русскую баню. Те хорошо попарились.
Так Сперанский обеспечил строительство ветряка.
Трудно было, находясь под одной крышей со Сперанским, не поддаваться влиянию его неутомимости в работе. Он скучал без работы. И если ее не было, то умел разыскивать ее. Отдых утомлял его. Сперанский отдыхал на работе, только изменив ее характер: снимал наушники и брал ружье, шел стрелять чистиков и кайр.
На далеком Севере охота не только спорт и удовольствие, это прежде всего необходимость.
Сперанский стрелял дичь, собирал яйца по крутым утесам для того, чтобы улучшить стол полярников, своих сотрудников. С виду совсем не богатырь, он не утомлялся ни в ходьбе, ни на работе. Работа вызывала у Сперанского неуемный приток энергии. Товарищи дивились этому сухощавому человеку и черпали у него радость жизни и труда.
При сборе яиц кайр Сперанскому, как легковесу, приходилось брать на себя опасную работу: спускаться по отвесным утесам на розыски птичьих гнезд. Страховал свою жизнь Сперанский веревкой, один конец которой опоясывал его, а другой держали на вершине утеса два товарища. Спуск по отвесной стене напоминал цирковой акробатический номер, когда замолкает оркестр и барабан отбивает тревожную дробь.
И вот случилось так, что камень, за который ухватился было Сперанский, вдруг пополз и ударил сборщика по голове. На миг он потерял сознание. Только на миг. Но этого было достаточно, чтобы сорваться с утеса. Сперанский, падая, мгновенно пришел в себя и увидел внизу острые камни, торчавшие на дне пропасти из-под снега. «Конец», — подумал радист. Но товарищи, почувствовав рывок веревки, успели удержать его и во-время подтянули. Нащупав ногами надежный уступ, Сперанский задержался на нем, собрался с силами и благополучно выбрался на вершину утеса. Шапка-ушанка смягчила удар, внимательные товарищи спасли жизнь своего старшего.
В один обход Сперанский собирал до полусотни яиц. Весна 1939 г. выдалась холодная. Птичий базар был маленький. Вообще на Северном острове Новой земли базары значительно меньше, чем на Южном острове. Но Сперанский использовал все для того, чтобы улучшить жизнь товарищей.
В стосуточную ночь немало забавляли полярников Русской гавани завезенные на пароходе «Вологда» два волнистых попугайчика. Пред-
[46]
ставителей пернатых Южной Америки подарил станции один из работников зоосада — участник рейса «Вологды».
Летом птички квартировали в кают-компании или на рамке картины. Корм им давали в клетку, куда они сами прилетали. Откликались охотно на патефонную музыку. Научились сами открывать дверцу клетки. Питались пшеном, канареечным семенем, очищенным кедровым орешком. Грызли и сухой хлеб.
Когда приехала новая смена, вместе со всем хозяйством Сперанский сдавал своему преемнику и птиц.
Зачем нам здесь попугаи? — спросил его один из полярников-новой смены.
— Как зачем? А вот, например, взгруснется кому-нибудь в темное время, вспомнится родной и далекий город, оставленная семья. И вот в эту минуту наши попугайчики откроют сами клетку, забавно выйдут на волю, посмешат вас своей возней и криком. За одно это их стоит держать здесь.
Сперанский дорожил на станции всем, что устраивало и украшало жизнь полярников.
Был у Сперанского в начале его полярной деятельности один охочий на разговоры, но не на работу, механик. Товарищеское отношение к себе старшего по станции он расценил как слабость и неуменье управлять людьми и быстро сделал из этого свои выводы.
Прислали на станцию с мыса Желания ветряк в подарок от коллектива полярников. Стоял ноябрь. Изредка пуржило. Сперанский предложил механику выйти на работу по установке ветряка. Механик отказался.
Я определялся на Север по механической части, по двигателям внутреннего сгорания, а не для установки ветряков!
Невеселое это дело, когда на маленькой полярной станции обнаруживаются подобные типы. Но еще хуже, когда они, не считаясь ни с чем, грубо нарушают и самые моральные устои отдаленной от материка жизни.
Сперанский, по обычаям Севера, ничего не держал под замком на станции. И ничто никогда не пропадало. Люди всем были обеспечены.
[47]
Но механику и этого показалось мало. Повадился он ездить на ближнюю зимовку к жене одного промышленника. Полярный дон-жуан свез как-то из станционной кладовой переднюю свиную лопатку. Мимо рачительного хозяина Сперанского это не прошло. Он вызвал к себе механика и на этот раз, отбросив свой неизменно товарищеский тон, поговорил без улыбки.
Разговор оказался куда тяжелее самого грозного приказа. Человека будто подменили. Он перестал быть «отказчиком», а брался за любую работу, которую ему предлагали, и выполнял ее с честью.
В пургу никого со станции не отпустишь. А в ясную погоду Сперанский охотно посылал товарищей поразмяться. Уходил механик, повар, метеоролог и жена Сперанского. Старший по станции — Сперанский — один оставался с ездовыми собаками и со своей радиоаппаратурой, незримыми нитями связывавшей Русскую гавань со всем советским миром.
Однажды в зимнюю пору уехал гидрометеоролог Демин на факторию, к промышленникам. До срока передачи метеотелеграмм осталось всего 3 часа, а метеоролог не вернулся.
— Не спишь, а проспишь срок, — досадовал обеспокоенный Сперанский.
Он выходил из радиорубки, всматривался вдаль, не покажется ли на горизонте снежная пыль от мчащихся собак, но ничего не видел.
Нарушение срока — это удар по чести полярной станции.
Сперанский послал на розыски пропавшего метеоролога станционного механика Хребтова. Тот запряг собак и умчался на факторию. А Сперанский уселся за книги. Он взял руководство по составлению метеотелеграмм, где указывались принципы шифровки.
Погода резко изменилась к худшему. Поднялась пурга. Во время пурги облаков в сводке проставлять не следовало. Сперанский замерил температуру воздуха в метеобудке и на поверхности почвы.
Никогда до тех пор не занимался Сперанский метеорологией. Он стал метеорологом по необходимости. Своевременно закончив шифровку им самим составленной телеграммы, он пошел с нею на рацию, чтобы передать в эфир.
Ветер поднялся такой, что валил с ног человека. Вдруг перед Сперанским выросла собачья упряжка и Демин с Хребтовым возле нее. Людей, узнать было трудно. Они обросли сосульками и напоминали елочных дедов-морозов. Около трех часов пробивались в пурге на собаках с фактории к дому, до которого было всего лишь 5 км. Собаки едва шли против ветра, часто ложились. С ними рядом валились от изнеможения и люди, пережидая проносившийся шквал.
А я тут по совместительству взял на себя и обязанности метеоролога, — сказал Сперанский, помогая товарищам раздеться.
Покажи, покажи, что нашифровал, — испуганно заговорил метеоролог.
В сводке все оказалось правильно.
Этот случай натолкнул радиста на мысль всерьез изучить метеорологию. Настоящий полярник, в особенности на маленькой станции, должен при случае уметь сам передать свое метео на Большую землю.
Радист Сперанский взял на себя перед полярниками обязательство, поставил подпись свою под социалистическим договором, что изучит дело метеонаблюдателя, освоит технику отсчета метеоприборов. Сам будет сменять (когда нужно) ленты самописцев и верно зашифрует все. показатели. -
Едва лишь Сперанский вернулся на Большую землю из Русской гавани, как уже приступил к осуществлению задуманного плана. У него не расходилось слово с делом. Радист поступил в Москве на курсы по-
[48]
вышения квалификации полярников резервистов и в короткое время овладел метеорологией.
Раньше радист Сперанский смотрел на небо и облака безучастно. Плыли они по небу, как в море льдины по воле ветров. Не было до них Сперанскому дела. Он не знал, как они называются, что несут с собой. Теперь, после окончания курсов метеорологии, Сперанский, вскинув высоко голову, различает стратокумулюсы, обещающие значительные осадки, альтострагусы, несущие мелкий снег или мелкий дождь. И многое еще узнал пытливый человек Севера.
* * *
За выдающиеся заслуги в деле освоения Северного морского пути и районов Крайнего севера, а также за образцовую и самоотверженную работу в период арктических навигаций 1938 и 1939 гг. Правительство наградило 3 мая 1940 г. ряд работников Главсевморпути орденами Союза ССР.
В числе награжденных орденом «Знак почета» значится Сперанский, Евгений Николаевич, радиотехник полярной станции Русская гавань.
Бессонными ночами, находясь в радиорубке на ответственной вахте, в дни больших перелетов, Сперанский показал образец подлинно самоотверженного труда. Преданно любя Арктику, он способствовал ее освоению, проявляя при этом выдержку и настойчивость. Он по-хозяйски организовывал работу на станции. Семь своих лучших лет жизни отдал Советской Арктике.
Этим летом он снова уходит на Север.
Сперанский мечтает после возвращения из очередного полярного рейса научиться еще и работе механика, чтобы не зависеть на станции ни от каких случайностей.
МАКС ЗИНГЕР
Tags: 1939, Арктика, Русская Гавань, Сперанский Евгений Николаевич, полярные радисты, полярные станции
Subscribe

Posts from This Journal “Сперанский Евгений Николаевич” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments