xyh_polar (xyh_polar) wrote,
xyh_polar
xyh_polar

И. Полуянов. Ихалицкое чудо

Красный Север, 1968, №133
И. Полуянов
Ихалицкое чудо
СКАНДАЛ на ферме: вода из реки пропала, чем коров поить? Пошли проверить, что с рекой приключилось, век в эту пору не пересыхала. Смотрят — русло-то перегорожено запрудой. До чего чудная: сучья, камни, тина, — но течение сперто, капля сквозь запруду не сякнет. Пошумели мужики: ребятишки, мол, баловались. Естественно, плотина была разобрана, пошла вода к ферме. На другой день опять река обсохла, опять воды нет!
...Чуть жива от страху прибежала старушка-ягодница в деревню:
Водяного видела. Очи в очи! Черный, горбатый, на хвосте чешуя рыбья, морда, ровно у собаки. Красные, бабоньки, у кромешника зубы! С берега в омут скатился, хвостом ударил, как выстрелил, инда уши у меня заложило!..
...Весной в водополь несет к Сухоне бревна. Сплошь осинник. Деревья толстые, иные не в обхват. Сучья обрублены. Кора снята. С баграми на лодках жители деревни в устье перенимают плывущий лес: отличные дрова! У редкой избы нет свеженапиленных поленниц. Выкатывают люди сухие звонкие осины на берег, посмеиваются:
Ай да работнички у нас — не руби с корня, не суши лесины-то! Сами они, все сами: и повалят, и деревины облысят, чтобы за лето подсохли, — не имей с такими молодцами о дровах забот!
Три разных случая. И все они под собой имеют одну первопричину: завелись тут бобры, звери, чьи повадки и образ жизни издавна вызывают удивление...
Что же это такое — бобр? Лет полтораста назад он обитал на Севере повсеместно, ценился дороже соболя и был выбит и прочно забыт. Поэтому ради точности обратимся к зоологическому справочнику:
«...Речной бобр в длину, считая с хвостом, может быть больше 1,5 метра, а по весу достигать 54 кг. Мех бобра принадлежит к наиболее драгоценным видам пушнины. Окраска его изменяется от светло-рыжей до черно-бурой с сединой... Бобры — типичные обитатели лесных рек и отчасти озер, берега которых поросли ивой, осиной, тополем, березой и другими лиственными деревьями и кустарниками. Бобры отличаются поразительно высокоразвитыми строительными инстинктами. В крутых берегах они роют норы с выходом под воду и с жилой камерой, расположенной неглубоко под поверхностью почвы. На низких топких берегах строят хатки из толстых ветвей, прутьев и земли. Эти постройки хорошо сцементированы илом, прочны, просторны внутри и имеют выход под воду... Кроме нор и хаток, бобры иногда устраивают поперек лесных речек плотины и роют каналы....»
* * *
ВЧЕРА ВЫПАДАЛ СНЕГ, сегодня с утра солнце. Бродят запахи парной земли, почек, трав и трелят носатые кроншнепы над полем с вытянутыми ногами, плавно опускаясь на полосы. И покой, и тишь такие, что я слышу, как перебирает лапками трясогузка по бревну на противоположном берегу ручья. Пурпурные колокольцы выпускает трава-копытень — пора ей все-таки — маю середина.
Моя засидка на ручье Глубоком, в километре от деревни Подболотное.
Наверное, в насмешку назван ручей Глубоким, раз летом едва сочится по нему ржавая болотная вода, наливаясь в омутки, где кому и житье, так клопам-водомерам.
А нынешней весной в Глубокий нагрянули бобры. Вырыты норы в берегу — летние, с отдушинами для доступа свежего воздуха. Ивняк прибрежный местами будто косой выкошен.
По обмелевшим островкам и мысам — столовые зверей: навалены прутья белые, очищенные от коры, которой зверь кормится. Илистая грязь в отпечатках перепончатых следов.
На плесе, возле затопленного остожья, паслась плотва, язи спинными плавниками, как подводные лодки перископами, вспарывали гладкую поверхность омутов, наносило медвяным ароматом цветущих ив, и в рассеянности я не заметил, когда и откуда появился бобр. Зверь вынырнул у ивовых кустов и немедля принялся за дело.
Звук, с каким бобр подгрызал оранжевыми резцами иву, живо напомнил мне стрекот электробритвы. Бреет... как он бреет! Ну и цирюльник нашелся — хвост подметкой, шуба бурая с подпалиной!
Ствол ивы заподрагивал. Сыпались беззвучно с ветвей желтые сережки, течением относило их в омут, и снизу их, резвясь, подталкивали плотички, язи плавали, выставив спинные плавники.
Легкий треск — упала ива в воду.
* * *
ЭТО ЕЩЕ ЧТО! — говорил мне егерь Василий Николаевич Рычков. — Это не диво, диво-то впереди!
Считай, с начала образования Ихалицкого заказника работает в нем Рычков, по призванию заядлый рыбак и охотник, ныне — сберегатель и хранитель «бобрового народца».
Тарахтит мотор. Мы едем сперва Сухоной. У деревни Выставки, где, что ни изба, то под окнами поленницы дров бобровой заготовки, наша лодка направляется в реку Ихалицу.
В 1963 году высадили сюда «бобровый десант». Клетки везли на тракторе. Было выпущено 50 зверей, через два года стало их 182, а теперь сколько?
Прижились, пустили корень!
— Цыганкины пошли угодья! — сообщает Рычков.
Цыганка? — переспросил я.
Это так бобриху зову. Черная она, вишь, первой ее, так сказать, для почина и выпустили с бобрятами. Сейчас у нее потомство немалое, занимает три километра приречной долины по обеим сторонам.
* * *
НА РЕКЕ — СОЛНЦЕ, глаза слепнули от блеска воды, а по ручью Каменка — сумрак сырой, завеса хвои над головой. Прямо чащобой ведет меня Василий Николаевич, трещит сучьями и валежником.
— Сучок выдал! — гремит на весь лес Василий Николаевич, голос у него как колокол. — Гляжу — сучок плывет по ручью-то. Беленький, кора с него ошкурена. Эге, думаю... эге! И пошел, и пошел, берегом: н-ну, откуда ты взялася белая палочка! Вскоре и зашумело — что тебе гидростанция!
Впрямь, впереди зашумело. Гулкий неумолчный ропот воды в суземном безмолвии наводил безотчетную грусть.
Порасступился лес.
А это что такое? Не ураган ли пронесся, вповалку уложил деревья — вкривь и вкось, вперехлест вершинами.
В самом деле, поначалу обиталище бобров на Каменке производило впечатление, весьма сходное с тем, какое возникает при виде фотографии с места падения Тунгусского метеорита. Хаос сучьев, стволов, беспорядочное нагромождение валежин, сухие, иструхшие на корню оголенные елки, березы... Разгул стихии!
Лишь постепенно взгляд привыкал находить в дикой путанице поваленных бобрами деревьев. —  а их, вероятно. тысячи, от громадных осин до тоненьких ивин — в этом нагромождении, этих непроходимых баррикадах древесного хлама, нечто целесообразное, порой казалось, и осмысленное.
Плотина. Ее длина метров полтораста, ширина в основании — не менее трех. Плотно собрана из сучьев, бревен, сверху придавлена камнями. В фундаменте плотины песок, подгребенный словно бы бульдозером. Щели замазаны илом, затыканы дерном — путь потоку только с водосливов. «Плечи», береговые упоры плотины, держатся на деревьях, как нарочно посаженных у ее границ. Расчетливо все сделано — хоть и без проекта!
Хатки, бобровые домики. Их два — один побольше, в рост человека, примерно, второй — пониже. Снова сучья, дерн, утрамбованная земля, ил, ссохшийся и затвердевший в камень. Да, медведю в такую хату не вломиться! Внутри домика, известно, порядок: в прихожей бобр отжимает с шубы воду, причесывается (гребешок у него на задней лапе!), смазывает шерсть жиром, будто напомаживается, и чистенький, ухоженный идет в верхний этаж — там пол стружками, сухой травой притрушен, там его спальня, детская с бобрихой и бобрятами...
Помимо хаток, норы в берегах — тоже они жилые.
А каналы! Если от лесу к воде прорыты, то понятно: по каналам удобно сплавлять сучья к плотине, корм к хаткам. Но и в воде по дну есть каналы, — они для чего? Очень просто. Плывет бобр, муть со дна поднимает. — чего хорошего, спрашивается. когда от мути зги не видать! По прочищенным подводным каналам, ясно, плавать приятнее.
— Хор-рошие у меня парни-то! — гремел Василий Николаевич оглушительно. — Не похаешь! Бригадой работают... Видал! Двое лес валят, двое плавят, пятый на плотине. Начальник! Всему голова! Ручки махонькие, скажи тебе, как в кожаных перчатках. Резон дает, знай, поуркивает. Поуркивает, за пятерых старается. Посмотрел я, душой возликовал, как гаркну: «Хор-рошие у меня ребята!» Ох, они в воду и поскакали.
Я засмеялся: он гаркнет, тут в воду и не бобер свалится!
Поденка летала. Пеночки заливались в кустах.
Рыба пускала круги по пруду...
И пруд немалый — разлился у плотины, наверное, гектаров на двенадцать.
Строители плотин, инженеры, архитекторы в сравнении с прочими зверьми и на тебе, под луной покинула их степенная важность, резвятся как школьники на перемене. Потом виделась мне осень, когда осины ссыпают на пруд груды жесткой листвы, ивняк сквозит, продутый ветрами. Настала пора страдная, корма запасать надо бобрам на всю зимушку. Забывают об отдыхе трудяги, ведь десятки и десятки кубометров сучьев, разделанных на поленья стволов осин и ив скопляются в воде у бобровых хат. Мороз закует льдом пруд, снега засыплют лес — бобрам и горя мало при их запасах. Однако, в мягкие деньки, чуть мороз спадет, оставляют они теплые домики, чтобы спилить оранжевыми зубами осинку-другую: то-то благодать, сочная, ароматная свежинка после опостылевшей моченой коры! И вновь скрываются бобры под лед: гудит метель свирепая, стужа давит, — им все нипочем! Весна, наконец, запригревало. Поползень засвистал у дупла. Выходят бобры из нор и хаток через отдушины и промоины во льду.
— Хорошие у меня ребята! — поухивал егерь, ломился по валежнику, обходя кругом бобровое поселение. Кто их похает? Ну-ка, кто?
* * *
Не нужно быть специалистом, чтобы, побывав в Ихалицком заказнике, прийти к выводу об уникальном для нашей области, возможно и для всего Севера, сосредоточении бобров. Им приволье на старых, заросших лиственной молодью делянках, по укромным, топким ручьям. И нужно бобрам совсем немногое, чтобы благоденствовать. Лишь одно — пусть им не мешают.
А мешают!
Мы были на Ихалице и ее притоках в воскресный день. Стон стоял от моторов. Пугали чуткую тишину берегов «вихри», «ветерки», «стрелы». и поднятые катерами и лодками волны прибоем окатывали и размывали норы бобров. Бобров, зверей, которые спокойно могут жить чуть ли не на задворках деревень и других населенных пунктов, но не выносят постороннего шума, связанного с опасностью для их обитания, и вообще вмешательства в их дела. Сам по себе шум их не пугает: я знавал поселение бобров возле... железнодорожного моста, день и ночь грохотавшего под составами! Бывает, однако, и другое: стоит на поселении бобров сделать привал с костром, срубить хотя бы несколько деревьев, пусть для бобров же, они легко бросают обжитое угодье.
Разумеется, на Ихалице у всех на виду запретительный щит с указанием, что здесь заказник. Да что щит — кое-кого не пронимают добрые слова. И едут, плывут сюда отовсюду. На пикничок. На рыбалку. Жгут костры. Приводят собак порезвиться. Перегораживают реку сетями, мережами... Неужели территорию единственного на район запретного угодья нельзя избавить от моторизованных набегов с чиханьем и пальбой мощных «вихрей», с пьяным разгулом, с браконьерскими способами ловли рыбы?
Знает ли, кстати, в Междуреченском районе общественность, какие обильные поселения дорогих зверей, охраняемых нашими законами, есть на ихалицкой окраине?
Наверное, не знают. Иначе были бы приняты более строгие меры к охране богатств «ихалицкого чуда».
Ихалицкий бобровый
заказник. Междуреченский район.
На снимке: бобровая плотина.
Фото автора.
Tags: Бобр, Вологодская область, Старые газеты
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments