xyh_polar (xyh_polar) wrote,
xyh_polar
xyh_polar

Журнал "Геодезист"

Журнал "Геодезист", 1926, №9-10, с.74-79
Топографы ВГУ на Северном Урале.
Очерк.

Путевые впечатления.

Узкоколейка в узкой просеке тайги — как нитка в медвежьей шубе. Маленькие паровозики, часто-часто семеня колесами, тащат по ней игрушечные вагончики к самому северному на Урале Покровскому железному руднику.
В одном из этих вагончиков на каких-то тюках расположились и мы со своими инструментами. Через каждые полчаса сигнальная веревка останавливала поезд, мы вылезали из вагона и принимались за ликвидацию подозрительного дымка, то и дело появлявшегося в тайге после каждой усиленной шуровки паровозика.
Еще примитивнее и естественнее казался тракт, по которому мы ехали 70 верст на север от Покровского рудника.

По сторонам тянулась широкая лента молодого сосняка, буйно затянувшего недавнюю просеку дороги. За молодняком плотной стеной высились могучие сосны и лиственницы.
Но вот тайга раздвинулась, уступив три квадратных версты человеческому жилью, и мы въехали в село Петропавловское, Где нам показали церковную живопись, сделанную каким-то весельчаком-художником ссыльным, который вместо ликов святых нарисовал физиономии придворных Екатерины II.
Далеко на горизонте чуть маячил голубой Уральский хребет, а ближе высилась лиловая громада Денежкина камня. Как зачарованные, смотрели мы на снеговые жилки, разбросанные по вершине камня, и на легкие облака, застрявшие где-то на его средине, — все это великое произведение великого зодчего—природы.
К вечеру следующего дня с высокой сопки снова открылся беспредельный горизонт. На восток и на север фиолетовыми, синими, бурыми, желтыми полосами уходила тайга, сливаясь с небом.
На переднем плане горсткой серых домиков, разрезанное на двое бурливой рекой, лежало село. Это был Никито-Ивдель, местопребывание нашего округа В.Г.У.
В Ивделе тракт кончается. Дальше медвежьи тропы, вогульские затесы и горные речки—вплоть до океана.
Ивдель — тупик.
Правда, есть зимник через вогульское становище Наксимволи в Березов. Исторический зимник: по нему бежал из ссылки Лев Давыдович Троцкий. На нарте по затесам везли его вогульские олени в Ивдель, где и сейчас еще жива старушка, приютившая тов. Троцкого.

На работу.

Со следующего утра началась спешка. За три дня и три июньских белых ночи успели подготовиться к выезду на работу и приобрести берданки, Но начальник округа настойчиво предупреждал не увлекаться охотой.
С выездом из Ивделя начались наши скитания
Прежде всего невообразимая полудорога, полутропа, соединяющая Ивдельский тракт с Сольвинским прииском, в который мы направились, перетрясла все наши внутренности.
Пока ехали прогнившими болотными гатями — потряхивало мелкой дрожью, а когда добрались до каменных россыпей, началась, форменная морская качка.
С нами увязался саженного роста геолог, которой, зная свойства дороги, ехал верхом, чуть не задевая ногами землю.
— „Ну как, господа-путешественники ваши печенки и селезенки? подсмеивался он над нами.
— „Ладно „господин" Дон-Кихот — ворчали мы“,
— „Хорошо смеется тот, кто смеется последним".
Вдруг мы услышали отчаянный крик геолога и увидали его неестественные корчи на седле.
Оказалось, он задел ногой за торчавший из земли сухой корень, толщиной с руку, который разорвал брюки повыше колена и, забравшись под них, полз по ноге, имея твердое намерение проткнуть живот геолога.
Лошадь была упрямая и остановить ее удалось с трудом.
К счастью геологу пришлось поплатиться только своим костюмом.
Наконец, мы добрались до Сольвы, приютившейся в котловине между Уральским хребтом и Денежкиным камнем. В вечной сырости ковыряются там старатели и ветхая драга, добывая из россыпей платину. Массив Денежкина камня, еле-еле уложившийся в планшет пятидесятитысячного масштаба, весь сложен из платиноносных пород.
Удивительно не везет Сольве. Сползет с хребта облако, покропит прииск, ткнется в Денежкин камень и поворачивает опять к хребту, а от хребта снова к камню.
И кажется, что не дождь мочит Сольву, а слезы туч, слезы их бессильной злобы и бешенства за свое порабощение.
Первый день работы в окрестностях Сольвы ознаменовался тем, что я „ухнул“ по пояс в. ледяную воду, замаскированного валежником ключа. А дня через три снова принял холодную ванну. На. этот раз пострадала лишь моя спина. От ежедневных дождей речушки вздулись и бурлили. Кто-то перекинул через одну из них гладкое бревнышко. Почему бы не воспользоваться человеческими трудами? Передаю теодолит рабочему и, балансируя руками, добираюсь до середины реки. Вдруг перекладина подо мной подвертывается и я мигом оказываюсь в воде, однако, во время успеваю ухватиться руками и ногами за предательское бревно и вишу на нем на подобие африканского ленивца, омывая спину и сумку холодными струями бурлящего потока.
Было и хуже. Работавший на соседнем со мной участке, топограф Вилесов при переправе через реку Улс утопил результат своих тяжелых трудов, свою святыню—планшет со съемкой, а сам едва выкарабкался на берег. Пускаться в брод через горную реку, по меньшей мере дико, но Вилесова заставила необходимость, т. к. подростки, бродившие с ним по тайге, неожиданно испугавшись медведей, бросили своего начальника одного за 50 верст, от ближайшего населенного пункта. Вместе с планшетом вода унесла врезанный в него компас и Вилесов заблудился. Три дня кружился он на одном месте, питаясь ягодами и кедровыми орехами. Беднягу чуть не постигла участь одного путешественника, погибшего лет 10 тому назад голодной смертью на территории моего планшета. Охотники нашли его скелет, а рядом на елке — ружье и золотые часы.
Но и на лодке плыть по горной реке не менее опасно, чем переходить ее в брод. Два месяца я плавал в душегубке, делая теодолитный ход по реке Сосьве и все время был в постоянной тревоге, считая личным врагом каждый перекат, каждый камень, торчавший в воде. К счастью, я отделался только одной аварией. Северная наша партия 15 раз тонула на реке Лозьве, особенно на грозном Владимировском перекате, переезжая который даже вогулы „празднуют труса". Чтобы умилостивить богов, они высаживают на берег женщин — (по вогульским воззрениям существ, неугодных богам) и бросают в воду монеты.
Весь ужас таких аварий в том, что подмоченные сухари быстро загнивают, высушить их снова на костре нельзя. Для этой цели надо возвращаться к русской печи, от которой месяц тому назад выехал т. е. попросту срывать работу. Этика топографа не позволяет этого. Надеясь на ружье, он едет дальше, а голодная смерть уже заглядывает ему в глаза.
Но все же мне и моим душегубкам завидовали, и было чему... Только позднее, когда я перешел на „сухопутную" съемку, я, окончательно, познал всю тяжесть работы.
Вообразите себе, накорчеванную бурями, чащу леса. Юркий соболь порой обходит ее, не найдя лазейки для своего змеиного тельца, а топографу надо итти по этой фантастической корче, надо, иначе он не зарисует какую-либо характерность в рельефе.
Путешествие в таких случаях совершается совсем, как в былине: „Чуть пониже облака ходячего, чуть повыше дерева", но не стоячего, а уж лежачего. Иной раз, зазевавшись, провалишься с двухсаженной высоты в чащу. Сколько усилий затратишь тогда, чтобы: выбраться с земли на белый свет.
И целый день топограф, то на животе ползет под упавшее дерево, то ловчится по сучьям перелезть бурелом, то, обвешанный инструментами, прыгает с камня на камень...
А днем и ночью, в сухмень и ненастье над ним воет и захлебывается в визге, обрадованная неожиданной добыче, комариная, свора.
Ни дымокурка, ни марлевая сетка не защитят вас от нее. Если есть дырка на вашем сапоге, мошкара в невероятном количестве наберется через нее в сапог и нет никакой физической возможности терпеливо переносить ее укусы.
О кошмарные ночи! Голодные, смертельно уставшие топограф и четверо рабочих, приткнувшись к огню, засыпают как мертвые, под охраной зеленой крыши тайги. Таскать с собой палатку нет физических сил, как нет их и для того, чтобы уберечь свое платье от искр. Мало того, бредовый к утру сон заставляет людей метаться, попадая то сапогом, то рукавом в костер.
Хуже еще, если ночь неожиданно застанет вас в пихтовой заросли—пышное благовонное дерево не умеет с достоинством умирать, а с треском и искрами сгорает его трухлявая древесина.
Но все же закон тайги — огонь.
Человек, вынужденный ночевать на голых скалах горных вершин, где и в июле еще лежит снег и нет ни одного деревца, поневоле, чтобы не замерзнуть, станет ворочать с места на место камни. Сколько таких бессонных ночей провели топографы на северном Урале! Разве успеешь что-либо сделать за день, когда один подъем на полутораверстную вершину Денежкина камня длится 8 часов. А внизу после хаотических буреломов, бархатный, покрытый изумрудной зеленью, кусочек чистого болота вдруг поразит вас неожиданным контрастом своего порядка и чистоты. Бойтесь этой манящей свежести и красоты! В них смерть!. Инженер В., работавший в нашей северной партии, чуть не погиб в таком бездонном болоте — чарусе. Не будь вблизи рабочих — с головой засосала бы его проклятая тина!
В начале зимы, когда снег чуть закроет незамерзшую землю, чаруса еще страшнее: ее нельзя тогда отличить от остального болота.
Сентябрь и октябрь топограф работает уже без комаров, но с белыми мухами. Плохо тогда на вершинах, разрушенных временем Уральских гор — снега там больше, чем в долинах, но он еще не держит человека и приходится итти, ежеминутно проваливаясь по пояс в промежутки между камнями. Провалишься иногда и вытащишь обратно ногу, в одной портянке, а сапог зажмет между камнями и так зажмет, что только тогда его вытащишь, когда хоть на сантиметр раздвинешь десятипудовые клешни — камни. Ногу сломать — ничего не стоит.
Помню, вынужден я был провести морозную ночь на высоте одного километра Сосьвинского перевала. Говорят в этом месте переваливал Урал Иван Кольцо с соболями и вестью для Ивана Грозного о покорении Ермаком Сибири.
Также, как триста и тысячу лет назад, на перевале бушевала метель. Также причудливо были закутаны редкие карликовые березы в жуткие по своей арктической красоте снеговые наряды.
Бешенство вызывала во мне эта полярная экзотика.
Вспоминалось лирическое: „Горные вершины спят во тьме ночной".
Спят, какое им дело до того, что я — их царь и поработитель не могу уснуть от холода?
Ну, довольно о тяготах и невзгодах. Как-то странно устроена человеческая натура: не горечь выплывает при воспоминании о прошлом, а самые лучшие, героические красивые моменты маленькой, подчас серенькой жизни.
Красив Урал, дик и первобытен, манит и зовет он своей целомудренной свежестью.
Не потому ли примиряется „Уральский" топограф с житейскими невзгодами, с мизерной оплатой своего каторжного труда и со своим незаметным положением среди борцов за культуру, за счастие человечества.
В. Колоколов.
Tags: старые журналы, топографы-геодезисты
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments